о.Арониус (o_aronius) wrote,
о.Арониус
o_aronius

  • Music:

Curren reading: чего же он кочет

В качестве расширения созннанния прочитал наконец эпохальный роман <Чего же ты хочешь Всеволода нашего Кочетова. И обнаружил там много интересного, на что ни тогдашние, ни более поздние критики внимания, кажется, не обратили.

То, что Кочетов всячески пытался реабилитировать Сталина и оправдадать репрессии (доходя при этом до полного идиотизма, вроде утверждений, что нацисты могли рассматривать как пятую колонну...меньшевиков и троцкистов!) вполне очевидно. То, что ему при этом активно не нравились Эренбург, Ромм, Гизнзбург или Окуджава - тоже понятно и предсказуемо. Тут дело не только в политических взглядах, но и в литературных вкусах: (Для тебя существуют лишь Мандельштам, Цветаева, Пастернак, Бабель, а я росла – даже и в руки не брала их книг. А когда взяла, они меня не тронули. Они из иного мира. На книгах совсем других писателей формировался мой мир.
– На своих Фурмановых, Островских да Фадеевых вы вот и получились такие, с шорами на глазах
). Однако куда интереснее, кого заказали Кочетову помимо этого.

И вот тут начинается интересное. Во-первых, чуть ли не главным врагом для Кочетова оказывается... русская церковь и конкретно Псково-Печерский монастырь, которых автор, не жалея красок, обличает в самом страшном, с его точки зрения грехе:

Псково-Печерский монастырь, где монахи истово услужали немцам... В монастыре был, иконы смотрел, тот зал, где мы, офицеры великой Германии, заседали с русскими попами... В Сретенской церкви, расположенной как бы на втором этаже каменного, примыкающего к склону оврага сооружения, были расставлены в тот день длинные банкетные столы, за ними разместилось до сотни гостей – и в церковных одеждах и в мундирах различных войск Германии. Кресты – регалии церковников и кресты – боевые награды райха сверкали и сияли в свете церковных огней. Собравшиеся произносили речи, предлагали тосты, пили, закусывали. Чтобы соблюсти видимость приличия, для святых отцов вперемежку с коньячными бутылками на столах были расставлены кувшины с монастырским квасом. Но отцы путали сосуды. Особенно усердствовал тогдашний наместник монастыря игумен Павел...Иеромонах Лин-Никифоров использовал все средства, в том числе, конечно, и тайну исповеди, и поставлял немцам немало ценных сведений. Он вовремя сообщил о партизанах в деревне Заянье. Отправленные туда каратели исправно выполнили свое дело. Он же сообщил о появлении партизан в деревне Вейно. Он составил список тех, кто помогал партизанам, и все, помеченные в списке Никифорова, были ликвидированы. В лицо Клауберг увидел Лина в конце 1943 года, когда тот, опасаясь мести соотечественников. примчался в монастырь и обосновался в нем, за его прочными стенами. Кстати, этот попик не был аскетом, толк в жизни понимал. С собой он привел в монастырь сожительницу, весьма аппетитную бабенку.Под стать Лину был послушник Ефимий, он же некто Кастенков, он же Петров…

Но церковь ладно - в коце концов, государственного атеизма в СССР никто никогда не отменял. Однако Кочетов вдруг, совершенно ни с того ни с сего, выливает ушат дерьма на Екатерину II (в рамках обличения тогдашнних русофилов, которых он, кстати, клеймил не менее зло, чем либералов-антисталинистов. Причем, насколько я зннаю, с этой стороны Кочетову особо не прилетало - если не считать байки о Солоухине, якобы перебившем ему коллекционнный фарфор):

Великая женщина! В конце жизни как она писала?! «Мое желание и мое удовольствие были – сделать всех счастливыми».
– Не всех, очевидно, – Сабуров улыбнулся, – а лишь своих фаворитов, несколько дюжин преуспевавших возле нее любовников. В этом смысле она – что да, то да – отличалась, скажем, от Екатерины Английской или от Христины Шведской. Те своих любовников просто-напросто приканчивали, когда надобность в них проходила, а Екатерина щедро награждала их за счет российской казны и ни одного не забыла милостями до конца ее дней. Да, в этом она была велика. Потемкин, всем известно, получил от нее в общей сложности пятьдесят миллионов рублей. Семнадцать миллионов перепало братьям Орловым и так далее
.

Или вдруг начинает обличать Бунина, к тому времени давнно реабилитированого вплоть до собрания сочинений:

Что это за книга? – спросила Порция Браун.
– Она вам известна, дорогая. «Окаянные дни» господина Бунина. Запись от пятого февраля восемнадцатого года. – Жанночка полистала странички. – А вот вам от второго марта: «Новая литературная новость, ниже которой падать, кажется, уже некуда: открылась в гнуснейшем кабаке какая-то „музыкальная табакерка“ – сидят спекулянты, шулера, публичные девки и лопают пирожки по сто целковых штука, пьют ханжу из чайников, а поэты и беллетристы (Алешка Толстой, Брюсов и так далее) читают им свои и чужие произведения, выбирая наиболее похабные. Брюсов, говорят, читал „Гаврилиаду“, произнося все, что заменено многоточиями, полностью».– Тоже, как видите, очень ловко. Сажаются Алексей Толстой и Валерий Брюсов, очень неугодные и неприятные автору записи за несколько иное, чем у него, отношение к революции, сажаются среди такой вот компании. Толстой назван при этом «Алешкой», после имени Брюсова идет обобщающее его с какой-то шушерой «и так далее» – и в итоге этих неприятий автора на неприятных ему людях уже налет чего-то явно порочного. А еще и «Гаврилиада» полностью, без многоточий! Страховочное словцо «говорят» проскочит незамеченно. Человек и не читал никакой «Гаврилиады», да получится, что читал. Вот работа классика, увенчанного лаврами Нобелевской премии! Тонкий стилист! Эстет! Филигранщик!


И вот не могу понять - кому в конце 60-х могли помешать бывшая принцесса Ангальт-Цербстская или первый русский нобелевский лауреат по литературе?

Пы. Сы. Ну и в качесве бонуса - знаменитая сцена, как американская диверсанка шокировала честную советскую барышню. Ее, правда, цитировали все кому не лень, но возможно, кто-то этой неописуемой красоты почему-то не видел:

- Господа! – Резким своим выкриком Порция Браун остановила танец. Она стояла с поднятой рукой. – Одну минуточку! Кирилл вздумал меня поймать на расхождении моих слов о стыдливости с делом. Мы только что заключили пари. Сейчас будет стриптиз. Прошу устроить свет соответственным образом.
В лицо Ии ударил жар. Не может быть, этого не будет, американка не решится на это, нет!
– Товарищи, товарищи!…– в отчаянии восклицала она.
Порция Браун тем временем выключила верхний свет, набросила чей-то пиджак на один торшер, что-то еще на второй, в комнате сделалось полутемно. На пол она скинула плюшевый коврик с дивана.
– Ну-ка, Геннадий, найдите там что-нибудь ритмичное и небыстрое.
У Ии появилась было надежда на то, что дело еще может ограничиться шуткой, каким-нибудь фокусом, и все.Но вот Генка включил ритмичное, тихое и даже мелодичное.
Порция Браун поправила укрытия торшеров, встала посреди диванного коврика и принялась под музыку совершать такие движения, будто танцевала восточный танец. Медленно, медленно, однообразно, гибко, не без изящества. Так же медленно, не прекращая танца, она стала расстегивать пуговки на блузке. Одна, вторая, третья… Блузка расстегнута. Освобождена от нее одна рука, вторая… Блузка полетела на пол. В танце, под музыку, Порция Браун стала расстегивать крючки на юбке.
– Не может быть, не может быть!…– почти задыхаясь, крикнула Ия. Она кинулась к двери, выбежала на улицу. Что-то надо было делать. Но что? Не за милиционером же бежать.<...?
Оставив жакет на сиденье, чтобы шофер не уехал, она бросилась в подъезд, к лифту, поднялась на тот этаж, где была квартира Самариных. На счастье Феликс оказался дома. Была там и Лера. Взволнованная, задыхающаяся, Ия проскочила мимо нее.
– Феликс, милый! – закричала она. – Скорее, только скорее! Там ужасно, ужасно.
– Где, где, Ия?
– Там, у меня дома!
– Извини, Лерочка, – сказал Феликс, хватаясь за пиджак. – Что-то действительно серьезное.
– Феликс…– Ия остановилась посреди двора.– Там иностранка, из Англии, из Америки – не знаю, откуда, показывает стриптиз.


Пы. Пы. Сы. Ну и еще одна цитата, к давнишнему разговору об освещении Катастрофы в СССР.
В отличие от не менее одиозного Шевцова, еврейская тема Кочетова совсем не интересовала, даже сионисты среди врагов советской власти ни разу не упомянуты. Холокост его тоже не интересовал, хотя о немецких зверствах на оккупированнных территориях он пишет оченнь много. И тем не менее, в романе появляется вот такой диалог (между бывшим эсесевцем и эмигрантом первой волны):

– Да, вы, русские, народ неразборчивый. Вы и на японках, и на негритянках, и на черт те ком жениться готовы. Широкие натуры! А пройдет время – и спохватитесь: где русский народ? Нет его. Растворился в разных других нациях. Посмотри на евреев. Железный закон: жениться только на еврейках, выходить замуж только за евреев.
– Чушь! Давно этого закона нет.
– Нет, есть, но, может быть, неписаный. Иначе они бы давно ассимилировались.
– И тогда вам, немцам, не было бы столько хлопот по спасению от них человечества?


Как-то так оно и выглядело, да.
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 38 comments