Current reading: опера и политика
Дочитав мемуары Рудольфа Бинга, двадцать с лишним лет возглавлявшего Метрополитен-оперу, нашел там воспоминания о том, как на состав исполнителей МЕТа влияли соображения, очень далекие от музыкальных.
Параллели, в том числе современные, наверное, напрашиваются. Однако здесь - только текст:
Другая сопрано, которую я вновь пригласил в театр, была, конечно, Кирстен Флагстад. Я пошел послушать ее сольный концерт в Карнеги Холл и был удовлетворен, поскольку ее голос до сих пор еще мог считаться сокровищем нашей эпохи. Затем я стал наводить справки, в какой степени она на самом деле была связана с нацистами. Я написал послу Соединенных Штатов в Норвегии, чтобы разузнать, как к ней относятся в ее собственной стране, которая пострадала от нацистской оккупации, пожалуй, больше остальных, за исключением, может быть, Польши, и была одним из самых антифашистски настроенных мест в Европе. Я написал Чаку Споффорду в Германию, надеясь узнать, что думает об этом Военная администрация союзников, а своих помощников попросил изучить архивы и узнать, какую информацию они содержат.
Муж госпожи Флагстад работал для нацистов и вместе с нацистами, и после завоевания Норвегии она вернулась домой, чтобы быть рядом с мужем. Но в течение всего этого времени она не давала публичных концертов. Мне казалось странным, что артистка, подобная Эрне Бергер, в течение всей войны певшая для удовольствия нацистских заправил в Берлине, может выступать в «Метрополитен», а пригласить госпожу Флагстад нельзя. Только один эпизод бросал на нее тень, как выяснилось в процессе розысков в архивах: после завоевания Норвегии, еще находясь в Америке, она спела сольный концерт в Вашингтоне, на котором присутствовал немецкий посол. Но она была гостьей Соединенных Штатов, еще не состоявших в военном конфликте с Германией, и ей могло казаться неуместным, если бы кого-то вывели из зала. В любом случае это было давним и банальным делом, Я достаточно долго жил рядом с семьей Кристи, чтобы не знать, сколь бесконечно аполитичными могут быть люди перед лицом нацистской угрозы, которой они не сознавали. Госпожа Флагстад была, безусловно, далека от политики, и уже прошло то время, когда ее можно было наказывать за проступки ее мужа. Я попросил ее вернуться в театр, спеть Изольду под руководством Фрица Райнера и Леонору с Бруно Вальтером, само участие которого в спектакле и на сей раз заменяло собой целый суд по денацификации. На просьбу прессы объяснить мои действия я сказал, что величайшее сопрано мира должна петь в величайшем оперном театре мира.
Весть о том, что госпожа Флагстад возвращается, вызвала потоки брани и оскорблений, в особенности со стороны злобного маленького человечка по имени Билли Роуз, в прошлом бродвейского импресарио, считавшего себя знатоком оперы. В одной из своих статей в газете, где он сотрудничал, Роуз писал, что я должен был бы пригласить Ильзе Кох (монстр из концентрационного лагеря, в котором делали абажуры из человеческой кожи) занять должность костюмерши, а Ялмара Шахта (министра финансов при Гитлере) стать главным бухгалтером «Метрополитен».
Хотя новость вызвала отрицательную реакцию, в то же время я получил массу одобрительных писем и достаточную поддержку от попечительского совета.
А когда госпожа Флагстад появилась на сцене в следующем сезоне, публика «Метрополитен» встретила ее с исключительной теплотой. Но вся эта история в конечном счете не осталась без последствий, поскольку попечительский совет на следующий год, испугавшись разоблачительных публикаций в прессе, отверг мою просьбу о приглашении в «Метрополитен» Вильгельма Фуртвенглера: это был единственный случай за двадцать два года, когда мне указали, кого я могу, а кого нет приглашать в театр. К моему воспоминанию об этом случае примешивается глубоко личное ощущение, что я тоже был чрезвычайно щепетилен в вопросе о том, сотрудничал или нет артист с нацистами, и многим я просто отказывал в приглашении, чувствуя, что они были не совсем порядочными людьми.
Я был совершено уверен, что Фуртвенглер никогда не был нацистом и не симпатизировал им - у меня на этот счет было свидетельство Иегуди Меннухина, о том, что Фуртвенглер много сделал для евреев, работавших в Берлинском оркестре. Однако онн все еще не мог приехать в Америку...
Разумеется, было бы странно, если бы после войны под раздачу попадали не только заподозренные в сотрудничестве с нацистами. Политические противники были уже другие - естественнно, со всеми вытекающими.:
В 1950 году были дебюты в ролях Фиеско в "Симон Бокканегра" и Мефистофеля в "Фаусте" Гуно. Тогда же Рудольф Бинг, руководитель театра Метрополитен, пригласил Христова открывать сезон в Мет в партии Филиппа в "Дон Карло". Но именно этой осенью конгресс США принял акт Маккарена, запрещавший выдачу визы всякому, кто "когда-либо был связан с любой тоталитарной партией". Болгарина Христова в США не пустили, несмотря на все усилия Бинга и на телеграммы, которые Христов слал своему импресарио Солу Юроку: "Я никогда не имел политических взглядов и никогда не принадлежал к какой-либо партии". Эта история наделала много шума в Нью-Йорке, тем более, что в обстановке маккартизма и пьеса Шиллера, и опера Верди были признаны антикатолическими и прокоммунистическими.
Впрочем, воевать с Вагнером или другими композиторами американцам в голову все-таки не проходило. Хотя среди тогдашних звезд МЕТа евреев было едва ли не больше, чем в Тель-Авиве, включая целых двух с половиной канторов.(Current music в этом смысле очень в тему, хе-хе).
Советских опер при Бинге, правда, не ставили. Но судя по его мемуарам, причины тут были совершенно не политические.
Параллели, в том числе современные, наверное, напрашиваются. Однако здесь - только текст:
Другая сопрано, которую я вновь пригласил в театр, была, конечно, Кирстен Флагстад. Я пошел послушать ее сольный концерт в Карнеги Холл и был удовлетворен, поскольку ее голос до сих пор еще мог считаться сокровищем нашей эпохи. Затем я стал наводить справки, в какой степени она на самом деле была связана с нацистами. Я написал послу Соединенных Штатов в Норвегии, чтобы разузнать, как к ней относятся в ее собственной стране, которая пострадала от нацистской оккупации, пожалуй, больше остальных, за исключением, может быть, Польши, и была одним из самых антифашистски настроенных мест в Европе. Я написал Чаку Споффорду в Германию, надеясь узнать, что думает об этом Военная администрация союзников, а своих помощников попросил изучить архивы и узнать, какую информацию они содержат.
Муж госпожи Флагстад работал для нацистов и вместе с нацистами, и после завоевания Норвегии она вернулась домой, чтобы быть рядом с мужем. Но в течение всего этого времени она не давала публичных концертов. Мне казалось странным, что артистка, подобная Эрне Бергер, в течение всей войны певшая для удовольствия нацистских заправил в Берлине, может выступать в «Метрополитен», а пригласить госпожу Флагстад нельзя. Только один эпизод бросал на нее тень, как выяснилось в процессе розысков в архивах: после завоевания Норвегии, еще находясь в Америке, она спела сольный концерт в Вашингтоне, на котором присутствовал немецкий посол. Но она была гостьей Соединенных Штатов, еще не состоявших в военном конфликте с Германией, и ей могло казаться неуместным, если бы кого-то вывели из зала. В любом случае это было давним и банальным делом, Я достаточно долго жил рядом с семьей Кристи, чтобы не знать, сколь бесконечно аполитичными могут быть люди перед лицом нацистской угрозы, которой они не сознавали. Госпожа Флагстад была, безусловно, далека от политики, и уже прошло то время, когда ее можно было наказывать за проступки ее мужа. Я попросил ее вернуться в театр, спеть Изольду под руководством Фрица Райнера и Леонору с Бруно Вальтером, само участие которого в спектакле и на сей раз заменяло собой целый суд по денацификации. На просьбу прессы объяснить мои действия я сказал, что величайшее сопрано мира должна петь в величайшем оперном театре мира.
Весть о том, что госпожа Флагстад возвращается, вызвала потоки брани и оскорблений, в особенности со стороны злобного маленького человечка по имени Билли Роуз, в прошлом бродвейского импресарио, считавшего себя знатоком оперы. В одной из своих статей в газете, где он сотрудничал, Роуз писал, что я должен был бы пригласить Ильзе Кох (монстр из концентрационного лагеря, в котором делали абажуры из человеческой кожи) занять должность костюмерши, а Ялмара Шахта (министра финансов при Гитлере) стать главным бухгалтером «Метрополитен».
Хотя новость вызвала отрицательную реакцию, в то же время я получил массу одобрительных писем и достаточную поддержку от попечительского совета.
А когда госпожа Флагстад появилась на сцене в следующем сезоне, публика «Метрополитен» встретила ее с исключительной теплотой. Но вся эта история в конечном счете не осталась без последствий, поскольку попечительский совет на следующий год, испугавшись разоблачительных публикаций в прессе, отверг мою просьбу о приглашении в «Метрополитен» Вильгельма Фуртвенглера: это был единственный случай за двадцать два года, когда мне указали, кого я могу, а кого нет приглашать в театр. К моему воспоминанию об этом случае примешивается глубоко личное ощущение, что я тоже был чрезвычайно щепетилен в вопросе о том, сотрудничал или нет артист с нацистами, и многим я просто отказывал в приглашении, чувствуя, что они были не совсем порядочными людьми.
Я был совершено уверен, что Фуртвенглер никогда не был нацистом и не симпатизировал им - у меня на этот счет было свидетельство Иегуди Меннухина, о том, что Фуртвенглер много сделал для евреев, работавших в Берлинском оркестре. Однако онн все еще не мог приехать в Америку...
Разумеется, было бы странно, если бы после войны под раздачу попадали не только заподозренные в сотрудничестве с нацистами. Политические противники были уже другие - естественнно, со всеми вытекающими.:
В 1950 году были дебюты в ролях Фиеско в "Симон Бокканегра" и Мефистофеля в "Фаусте" Гуно. Тогда же Рудольф Бинг, руководитель театра Метрополитен, пригласил Христова открывать сезон в Мет в партии Филиппа в "Дон Карло". Но именно этой осенью конгресс США принял акт Маккарена, запрещавший выдачу визы всякому, кто "когда-либо был связан с любой тоталитарной партией". Болгарина Христова в США не пустили, несмотря на все усилия Бинга и на телеграммы, которые Христов слал своему импресарио Солу Юроку: "Я никогда не имел политических взглядов и никогда не принадлежал к какой-либо партии". Эта история наделала много шума в Нью-Йорке, тем более, что в обстановке маккартизма и пьеса Шиллера, и опера Верди были признаны антикатолическими и прокоммунистическими.
Впрочем, воевать с Вагнером или другими композиторами американцам в голову все-таки не проходило. Хотя среди тогдашних звезд МЕТа евреев было едва ли не больше, чем в Тель-Авиве, включая целых двух с половиной канторов.(Current music в этом смысле очень в тему, хе-хе).
Советских опер при Бинге, правда, не ставили. Но судя по его мемуарам, причины тут были совершенно не политические.