о.Арониус (o_aronius) wrote,
о.Арониус
o_aronius

Category:
  • Music:

Советский пилпуль на историческом фронте

Букниковская рецензия на книгу А.Л. Юрганова "Русское национальное государство: Жизненный мир историков эпохи сталинизма". Как обычно, для удобства читающих копирую весь текст сюда.

Историю развития советской исторической науки в общих чертах описал в своей последней прижизненной книге замечательный советский историк Владимир Кобрин. В двадцатых годах «историческим фронтом» единолично командовал старый большевик Михаил Николаевич Покровский — кондовый марксист, рассматривавший историю исключительно через призму классовой борьбы. Царскую Россию Покровский полагал тюрьмой народов и жандармом Европы, а дореволюционных государственных деятелей и полководцев считал угнетателями и реакционерами, не заслуживающими доброго слова.

В тридцатые-сороковые годы начался постепенный пересмотр прежней парадигмы. Идеи Покровского были подвергнуты критике за схематизм и упрощенчество; постепенно сформировался новый советский пантеон, включающий не только пламенных революционеров, но и дореволюционных полководцев и правителей (Александр Невский, Дмитрий Донской, Петр I…). Кульминацией стала послевоенная кампания против безродного космополитизма и низкопоклонства.

К сожалению, Кобрин не писал о том, как именно происходила смена исторических парадигм в советской науке и каков был механизм взаимодействия историков и власти. Этот пробел и попытался заполнить в своей монографии ученик Кобрина, известный русист-медиевист Андрей Юрганов.

Несмотря на декларируемый атеизм, советская историческая наука, пишет Юрганов, носила отчетливо религиозный характер. Главным источником истины для ученых служили цитаты из нового «священного писания» — классиков единственно верного учения, в число которых в начале тридцатых годов вошел Сталин. Поэтому, к примеру, частичная реабилитация царской России стала возможной лишь после публикации неизвестного ранее черновика Энгельса, где, среди прочего, утверждалось: «Королевская власть была прогрессивным элементом».

Однако, к счастью или к несчастью для ученых, согласия между классиками было не больше, чем между мудрецами и комментаторами Талмуда. Соответственно, работа сталинских историков неизбежно превращалась в пилпуль — метод толкования Талмуда, заключающийся в гармонизации всех существующих традиционных мнений.

Истинный смысл выражался для историков в правильном соединении цитат классиков марксизма-ленинизма, окончательно потерявших свою контекстуальную природу. Задача историков — согласовать все истинные суждения классиков марксизма, включая Сталина. Нужно было найти такое единство, которое не противоречило бы никому из классиков в отдельности.

Однако высказывания классиков, особенно вырванные из контекста, допускали самые разные толкования. Именно это, полагает Юрганов, сделало возможным ожесточенные споры, которые велись в советской науке в рамках общей для всех марксистской парадигмы. Примером такой полемики стало совещание историков при ЦК ВКП(б) летом 1944-го, когда схлестнулись представители двух направлений: ортодоксально-марксистского во главе с академиком Панкратовой и национально-государственного, лидером которого по иронии судьбы стал академик Тарле, неизменно настаивавший, чтобы его фамилию произносили с ударением на первый слог, поскольку «я не француз, а еврей». Обсуждение в первую очередь касалось территориального расширения России, а также национально-освободительной борьбы окраинных народов — считать ли ее прогрессивной, как полагали «марксисты», или же реакционной, как считали «государственники».

Как показал Юрганов, советские историки обычно спорили не о фактах, но об их оценке с точки зрения таких вненаучных телеологических категорий, как «реакционность» и «прогрессивность». При этом ученые не столько переубеждали своих коллег, сколько апеллировали к верховному арбитру в лице партийного руководства или лично Сталина. Поэтому после каждой дискуссии все участники тщательно редактировали стенограмму, внося в нее правку, предназначенную не для коллег, а для вышестоящих инстанций.

В тот момент, когда верховный арбитр оглашал свой вердикт, всякие споры, естественно, прекращались: «ортодоксы» торжествовали, еретики каялись в ошибках и обещали исправиться. Однако, пока истина не была объявлена, историки могли высказываться с невероятной для сталинской России свободой. К примеру, в ходе упомянутого совещания некто Хорен Аджемян договорился до того, что объявил реакционером Емельяна Пугачева, поскольку его восстание подрывало обороноспособность страны и грозило уничтожением ее культурной элиты (читай — дворян-крепостников). Когда же коллеги во главе с профессором Ефимовым отвергли эту явную ересь, Хорен Григорьевич впал в ярость и с истинно южным темпераментом обрушился на оппонентов в таких выражениях, что позавидовал бы и Зощенко:

Т. Ефимов одержим фурией злобы…Мои критические стрелы угодили в самое чувствительное место этого ихтиозавра, и он в слепой ярости стал походить на гоголевскую девку. Где право и где лево, что ниже и что выше на этом совещании: его широковещательные, но пустые ярлычки или моя критика отживших приемов фальсификации истории пугачевщины?

В своих научных исследованиях советские историки должны следовать в фарватере партийного руководства. Однако, пишет Юрганов, влияние в данном случае было двусторонним — работы советских историков нередко влияли на мировоззрение Сталина, Жданова и других партийных лидеров, внимательно следивших за советской наукой. Классическим примером может служить реабилитация Ивана Грозного. Как известно, на встрече с Эйзенштейном лучший друг физкультурников обвинил царя в умеренности и недостаточном числе казней. Натан Эйдельман назвал эту точку зрения «уникальной». Но, как показал Юрганов, практически все свои суждения о Грозном и его политике Сталин почерпнул из советских изданий конца тридцатых — начала сороковых, и среди них, например, из работ академика Виппера.

Начавшаяся в конце сороковых борьба против низкопоклонства и космополитизма не могла не затронуть историческую науку. Жертвами травли стали многие советские историки — Минц, Розенталь, Разгон, Городецкий, Рубинштейн и другие. Некоторые обвинения, пишет Юрганов, звучали совершенно фантастически — к примеру, Ефима Наумовича Городецкого уличили в том, что он клеветал на русский народ, обвиняя его в поголовном антисемитизме.

В письме в партийный комитет ВПШ при ЦК ВКП (б) Городецкий писал: «Клеветнически утверждается, будто в своих лекциях я заявлял, что в России якобы не было сил, которые осуждали бы антисемитскую политику царизма. Между тем у меня ясно сказано: “Видные общественные деятели России и Западной Европы возглавили движение против кровавого навета”. Я также специально подчеркиваю роль большевистской партии в борьбе с шовинизмом и антисемитизмом.

Но не стоит считать кампанию против безродных космополитов свидетельством окончательного торжества национально-государственной школы. Желая и дальше играть роль верховного арбитра, Сталин никогда не присуждал окончательную победу ни одной из сторон, поэтому в послевоенные годы «проработке» подверглись не только безродные космополиты, но и те историки-«патриоты», которые стали слишком пренебрегать классовым подходом. В результате, пишет Юрганов,

почти никто из ученых не избежал разгромных статей, разоблачений и т.д. Некоторые даже пострадали физически, были арестованы как враги народа. Дух неопределенности не оставлял науку.

В отличие от многих работ по истории сталинизма, в книге Юрганова нет положительных и отрицательных героев: как свидетельствуют документы, все советские историки вынуждены были работать в рамках официальной парадигмы, то есть, говоря словами автора, оставаться в «египетском плену идеологии, в зависимости от цитат классиков». Постепенное освобождение от этой зависимости начинается лишь после смерти Сталина. Но это — «уже другие страницы истории исторической науки».
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 30 comments