Current reading. Пастернак, Холокост, Голодомор - границы дозволенного.
Нашел на книжном развале и не без интереса прочел "О жизни, книгах и читателях" (Лениздат, 1975) - беллетризированнные мемуары лауреата трех Сталинских премий Веры Пановой. (Интересно, помнят ли ее сегодня, кроме как благодаря Довлатову?). Читал, в том числе, с исследовательским интересом - посмотреть, что в это время мог себе позволить человек с таким положением.
Оказалось, кое-что таки мог. Например, восхищаться Ахматовой, Мандельштамом и Пастернаком (не упоминая, правда, ни об их судьбе, ни о своей роли в судьбе некоторых из них - впрочем, об этом Панова, возможно, и сама лишний раз вспоминать не хотела).
Дозволили наполнить книгу персонажами откровенно еврейского происхождения (одним из которых, кстати, был ее бывший муж: "Когда мы со Старосельским поженились, он повел меня представить своему отцу. Это было в день еврейской пасхи") - напомним, что за 15 лет до этого Александре Бруштейн (о которой Панова пишет с огромным уважением и любовью) часть еврейских персонажей приплось сделать русскими.
Можно было написать об уничтожении евреев (О чем в СССР, якобы, не писали):
на другой вечер пришел полицейский и увел нас. «Беженцы должны жить в специальных местах, — сказал он, — а то получается непорядок». Нам очень не хотелось покидать наш приют, почем же я знала, что это за мной приходила моя литературная судьба? Да, это была судьба, она повела меня по вечерним улицам и привела в странный зал, холодный и унылый, где окна были закрыты шестиугольными желтыми щитами, а с потолка свешивалась электрическая лампочка на кривом шнуре, и в ее свете двигались какие-то люди в серых лохмотьях.
— Они не похожи на беженцев, — сказала я.
— Вера Федоровна, — сказала Надежда Владимировна, знавшая все на свете, — вы знаете, где мы? Ведь это синагога!
Да, нас привели в синагогу. По узкой лестнице мы поднялись на хоры, там были нары, устланные соломой, здесь нам предстояло жить сколько-то времени. Потом пришла раввинша, маленькая, страшная, похожая на сверток каких-то траурных лоскутков, — вдова раввина, убитого немцами в числе других нарвских евреев. У нее убили всех, вплоть до внуков и правнуков
А вот о судьбе своего второго мужа, Бориса Вахтина, Пановой напечатать не дали (хотя она поосвятила этому целую главу, восстановленную в издании 1989). Так что пришлось ограничиться скупыми строками:
Борис Вахтин-старший погиб. То, что произошло с ним, настолько печально, что не место воспоминаниям о случившемся в этой книге, хотя давно уже его доброе имя восстановлено.
Однако если о репрессиях Панова, по крайней мере, надеялась напечатать, еще одна тема оказалась настолько табуированной, что писательница даже не пыталась. Поэтому даже в перестроечном переиздании все осталось, как было
Мы похоронили бабушку. В похоронах приняла участие моя свекровь Мария Петровна, приехавшая нас проведать. Она не знала, что на юге голодно, мы ей об этом не писали, и взяла с нас слово, что мы приедем на время своего отпуска к ней в Ленинград.
Почему в мирное время в богатейшем плодороднейшем регионе стало "голодно", и тем более, что это означало - советскому читателю знать не полагалось.