Current reading. Московские аппетиты
Тютчева (и Когана) в последние месяцы не цитировал разве что ленивый. Oднако аналогичные мысли высказывались в то времня и в прозе. Например, Михаилом Петровичем Погодиным, близким славянофилам и императору ("во время Крымской войны не раз подавал аналитические записки императору Николаю I, на которых тот делал многочисленные пометки") историко, и публицистом:
Большая часть статьи, написанной в 1854 году, т.е. буквально накануне "спецоперации" - про то, что Царьграднаш, но есть там и другие
Я спрошу только, обозревая всю нашу историю в продолжении тысячи ее лет, нашла ли Россия центр своей тяжести?
Нет. Она его ищет, но еще не нашла. Центр тяжести ее зачался сперва в Новегороде, но не надолго. Потом перекинулся он в Киев. Потом двинулся опять назад, на север, тремя приемами, во Владимир, Москву, Петербург. Теперь он в Петербурге.
Но неужели он там останется?
Это физически нельзя. Крайняя точка 15 000-верстной линии не может остаться надолго ее центром! Представьте себе маятник: его качание было от Новагорода к Киеву, а потом от Киева к Петербургу.
Из Петербурга размах не может остановиться нигде, кроме Константинополя…
Но ведь Константинополь ведь тоже будет на краю, как и Петербург?
А славяне-то, которые простираются до Адриатического моря, до пределов Рима и Неаполя к Западу, а к северу до среднего Дуная и Эльбы? Соответственна ли эта почтенная окружность для нового нашего центра Константинополя?
(Первоначально найдено в монографии Михаила Давыдова Теорема Столыпина , которую аз, многогрешный, начал читать в отпуске. Поэтому current reading).
Как предполагалось поступить с означенными славянами, Погодин не пишет. Но один из ответов на этот напрашивающийся вопрос мы находим у раскаявшегося соратника Герцена Василия Кельсиева:
Единственное спасение славянства, каких бы племен оно ни было, – принять тот язык, который, при всех его недостатках, благодаря Господу Богу, цветет, существует, и на котором и умные и глупые люди, как умеют, пописывают. Все-таки тот книжный язык, созданный общими силами, северными и южными русскими, ни северным, ни южным русским не чужой. Язык этот таков, что каждый славянин должен ему учиться. Этот язык готовится сделаться тем в восточной Европы, чем до сих пор был язык французский, тем самым, чем язык Данте сделался для итальянцев, а язык Лютера для немцев. Какие тут южнорусы, какие тут сербы, болгары и платдейчеры в виду тех великих событий, которые происходят в дни наши, когда вей племена соединяются воедино? К чему тут вносить раздор в школы и обучать каких-нибудь украинских мальчишек не той азбуке и не тому языку, который должен быть господствующим языком в восточной Европе, как английский сделался языком Северной Америки. Пусть будет принят один общий язык, и пускай деревенские мальчишки не сбиваются с толку во имя лишнего патриотизма. Первое дело и первый вопрос для всех славян в настоящее время состоит в том, как бы слиться в одно целое, тот самый вопрос, который так недавно из раздробленной Италии создал – Королевство Итальянское. Потом, когда все это сольется в одно единое, счет произойти может. Что выйдет дальше, про то наши внуки узнают, но для нас, людей второй половины XIX в. другой задачи быть не может, а потому не благоразумно ли принять тот язык, который существует готовым, то правописание, при всех его недостатках, принять за законное и, не мудрствуя лукаво, идти на выручку тем, кого выручать в настоящее время надлежит?
В общем, каким-нибудь хорватам и чехам стоит лишний раз поставить свечку за героев "тонкой красной линии". Которые, разумеется, решали свои тактические, а так же британские политические задачи - но заодно, возможно, защитили несколько самобытных культур.