Current reading. Паспорт хорошего француза

Про инициативу с паспортами хороших русских в последнее время не писал только ленивый. В их числе был и аз, многогрешный - пока в эти выходные не начал читать "Картинки нижегородского быта XIX века" Дмитрия Смирнова (книжка 1948 года; если верить интернет-публикаторам, была изъята из продажи и библиотек за "идеализации дореволюционной жизни"). Откуда узнал, что аналогичный случай был и в нашем уезде, при Екатерине II. Которая в 1793 году повелела брать с французов-эмигрантов такую присягу:

Я нижеименованный сею клятвою моею, пред Богом и святым его Евангелием произносимою, объявляю, что, быв непричастен правилам безбожным и возмутительным, во Франции ныне введенным и исповедуемым, признаю настоящее правление тамошнее незаконным и похищенными умерщвление короля христианнейшего Людовика ХVІ-го почитаю сущим злодейством и изменою законному государю, ощущая все то омерзение к произведшим оное, каковое они от всякого благомыслящего праведно заслуживают. В совести моей нахожу себя убежденным в том, чтобы сохранять свято веру христианскую, от предков моих наследованную N. N. исповедания, и быть верным и послушным королю, который по праву наследства получить сию корону; а потому, пользуясь безопасным убежищем Ее Императорского Величества Самодержицы Всероссийской, даруемым мне в Империи ее, обязуюся — при сохранении, как выше сказано, природной моей христианской веры и исповедания N. N. и достодолжном повиновении законам и правлению от Ее Величества учрежденным — прервать всякое сношение с одноземцами моими французами, повинующимися настоящему неистовому правительству, и оного сношения не иметь, доколе с восстановлением законной власти, тишины и порядка в Франции последует от Ее Императорского Величества на то разрешение. В случае противных сему моих поступков, подвергаю себя в настоящей временной жизни казни по законам, в будущей же суду Божию. В заключение же клятвы моей целую слова и крест Спасителя моего. Аминь.

Требовали ли эту присягу после смерти Екатерины, и, особенно, после признания Бонапарта Павлом, не знаю. В любом случае, когда в 1812 году Ростопчин решил выслать из Москвы подозрительных иностранцев, про присягу, насколько я знаю, никто не спрашивал:

21 августа, в тот день, когда число арестантов достигло сорока человек, им объявили, что они будут высланы из Москвы, да еще и по воде, для чего была снаряжена барка «длиной в 81 аршин на 13 в ширину». Ночью их привели на берег Москва-реки, где к тому времени уже собралось немало москвичей, предвкушавших интереснейшее зрелище. Полицмейстер Волков стал выкликать фамилии, вслед за тем каждый из названных должен был проследовать в барку. Список, оказавшийся интернациональным, был небольшим – всего сорок человек – и состоял из 31 француза, 6 немцев и 3 швейцарцев.


Соответственно, давал ли эту присягу один из самых известных французских эмигрантов, не вем. Однако поскольку сегодня ДР сами знаете кого, дадим ему слово:



Пы. Сы. Что же касается нынешней инициативы и, особенно, и инициаторов, то не могу не процитировать любимого автора, которого в связи с этим никто, кажется, не вспоминал, а зря:

В кулуарах Гуляева окружила толпа единомышленников и почитателей. Он что-то разъяснял, истолковывал, спорил. Будущее представлялось Гуляеву в ясном и радужном свете.
Но тут явился гость из прошлого. Мы услышали шум в задних рядах. Оттуда доносились сдавленные выкрики:
— Я этого мента бушлатом загоняю!.. Он у меня кирзу будет хавать!..
Эти слова выкрикивал знаменитый правозащитник Караваев. Его держали за руки Шагин и Литвинский. Караваев вырывался, но безуспешно. Изловчившись, он пнул Гуляева ногой в мошонку с криком:
— Вспомнил ты меня, краснопогонник?!
Гуляев, заслоняясь портфелем и болезненно смежив ноги, восклицал:
— Разве мы пили с вами на брудершафт? Я что-то не припомню…
Правозащитник сделал новый усиленный рывок. Но Шагин и Литвинский крепко держали его за плечи.
Караваев не унимался:
— Помнишь Октябрьский РОМ? Помнишь суд на Калугина, девять? Помнишь, как ты намотал мне червонец?
Гуляев неуверенно отвечал:
— Вы правы. Это было. Я согласен. Но это было задолго до моего прозрения. Задолго до моего нравственного перелома.
— Приморю гада! — рвался в бой Караваев.
Шагин миролюбиво говорил ему:
— Рыло этому типу набить, конечно, стоит. Но лучше бы где-то в другом месте. Иначе американцы подумают, что мы недостаточно толерантны.