о.Арониус (o_aronius) wrote,
о.Арониус
o_aronius

Categories:
  • Music:

Current reading: как Леонид Утесов антисемитизм разжигал



Прочитанные в выходные мемуары Леонида Утесова (третий, последний вариант 1976 года), оказались, во-первых, хорошо написанными на первые две трети (хотя временами несколько искуственным языком: Леонид Осипович как начал "торговать Одессой", так и не смог остановиться). А во-вторых, интересными не только как мемуар, но и как документ эпохи написания. Когда, к примеру, уже можно было тепло отзываться даже об эмигранте-антисоветчике Аверченко, и восторгаться Зощенко, Меерхольдом и Бабелем - но крайне не рекомендовалось прямо говорить, что случилось с двум последними. ("У Бабеля был этот признак. Он мог бы еще быть среди нас, но его нет. И хочется крикнуть фразу из его «Кладбища в Козине»: «О смерть, о корыстолюбец, о жадный вор, отчего ты не пожалел нас, хотя бы однажды?»). А о происходившем в стране после войны следовало писать так: "Жизнь постепенно входила в мирную колею. Забывались военные заботы. Возникали темы для дискуссий в науке и искусстве, во всех областях интеллектуальной жизни нашего общества".

Ну и, конечно, еврейская тема. С одной стороны, Утесов таки не дал "вторично себя обрезать" - мемуары в этом смысле весьма откровенны, вплоть до того, насколько еврейским оставалось его творчество чуть ли не до начала тридцатых.
Но самое интересно: время от времени Леонид Осипович позволял себе такие пассажи, каждый из которых мог бы стать лучшим подарком антисемиту вроде (довоенного) Шульгина с его "Двумя столицами"!
Вот, к примеру, такой мемуар о 1917:

Я получал право расширить «географию» своей актерской деятельности. И действительно, сразу же получил приглашение приехать в Москву, в кабаре при ресторане «Эрмитаж» Оливье, который помещался на Трубной площади. Вечером в саду ресторана, находившемся позади дома, работало кабаре. Я выступал здесь с куплетами и рассказами.
Однажды вечером в ресторане в сопровождении кавалеров появились дамы с кружками для сбора пожертвований. Они пеклись о солдатах на фронте. Мне предложили произнести призывную речь. Вы знаете, я был тогда смелее, чем сейчас. Сейчас меня на такое выступление нужно уговаривать и раскачивать. А тогда надо было удерживать.
Я вышел и начал говорить. О фронте, о солдатах, об окопах, о смерти, о страданиях… Мне стало жаль, теперь уж не помню, кого больше, себя или солдат на фронте. Но говорил я со слезами в голосе и пронял всех до костей. В кружки бросали не скупясь, как говорится, по силе возможности. А возможности у них еще не исчезли — ведь была керенщина.


Все это было бы очень патриотично, но есть нюанс: в этот момент Утесов был призван на воинскую службу. А поехал в Москву - благодаря липовой медицинской справке, о чем он сам читателям и поведал.
Иван воюет в окопе...

Или другой отрывок, про начало 20-х:

В те годы, что я работал в его театре, меня особенно мучила игровая жажда, мне хотелось исполнять все роли во всех пьесах. Гутман понимал меня и шел навстречу моим желаниям. Например, в смешной антирелигиозной пьесе Марка Криницкого «У райских врат» я действительно переиграл все роли: всех апостолов, ангелов, пророков и черта. Мне не достался только бог Саваоф. И, естественно, именно его-то я и жаждал сыграть.

Два еврея, глумящихся над православной религией - это, конечно, должно было было вызвать самые теплые и светлые чувства.

Или еще один номер, уже начала 30-х, т.е. в разгар коллективизации со всеми вытекающими (почему в то время крестьяне хлынули в торгсин, хорошо известно):

Я крестьянин-единоличник с лошаденкой. Обманувшись сверканием медных труб, он принимает музыкальный магазин за Торгсин и привозит сдавать… навоз. Агроном ему сказал, что навоз – это золото. Тогда же мы придумали лошадь из двух танцоров, которая имела колоссальнейший успех. Она вела себя немыслимо – выбивала чечетку, лягалась, падала, раскинув ноги в противоположные стороны; хохот стоял до слез, когда я поправлял ей эти ноги и она, поднявшись, оказывалась перекрученной. Конечно, смех вызывала предельная несуразность ситуации, но кроме того, мне кажется, эта нелепая лошадь и ее хозяин невольно ассоциировались у зрителя тех лет с единоличником, упрямо не желающим расставаться со своей лошадью.

"Мы" в данном случае это Утесов и Арнольд Григорьевич Арнольд (Барский). Тоже ex nostris.

И, наконец, самое прекрасное: как, будучи во Франции, Утесов случайно встретил на прогулке Шаляпина:

-- Вы русские? -- спросил он. И в его чудесном голосе я уловил интонацию
удивления.
- Да, Федор Иванович, -- сказал я.
- Давно оттуда?
- Да нет, недавно, второй месяц.
- Вы актер?
- Да.
- Как ваша фамилия?
- Утесов.
- Не знаю. Ну как там?
- Очень хорошо, -- сказал я с наивной искренностью и словно спрашивая:
"А как может быть иначе?" Наверно, Шаляпин так это и воспринял. Брови
сошлись на переносице.
– Федор Иванович, я могу передать вам приветы.
– От кого это?
– От Бродского Исаака, от Саши Менделевича. – Я знал, что он был дружен с ними.
– Спасибо. Значит, жив Сашка?
– Жив и весел, Федор Иванович.
– А что с Борисовым?
– Борис Самойлович в больнице для душевнобольных.
– А с Орленевым?
– И он там же.
– Значит, постепенно народ с ума сходит? – Я почувствовал, что он задал мне вопросы о Борисове и Орленеве, зная об их болезни.
– Ну почему же, – сказал я, – вот я-то совершенно здоров.


Потрясающе! Лучшие русские актеры сходят с ума, величайший русский певец оказался в изгнании. И только у евреев Утесова и Александра Абрамовича Менделевича все "очень хорошо" и они "совершенно здоровы".

Разумеется, Леонид Осипович не собирался "играть на руку" и "лить воду на мельницу". По-видимому, ему просто в голову не приходило, что его мемуары можно прочесть подобным образом.
Что, опять-таки, довольно много говорит если не о тогдашнем Союзе, то, по меньшей мере, о той среде, в которой Утесов вращался.
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 43 comments