о.Арониус (o_aronius) wrote,
о.Арониус
o_aronius

Category:
  • Music:

Календарной. Судный день в петербургской синагоге



Во-первых, вы нас простите, если что, мы ж, если что простим вам тоже.

А во-вторых, в качестве датского материала опубликовали Опубликовали отрывок из мемуаров Осипа Дымова, который для удобства читателей копируем сюда. (С традиционной просьбой кликнуть на линк, для проекта это важно.
Достоверность всех фактов - на совести Дымова, но, в любом случае, se non è vero, è ben trovato.

Петербургская синагога находилась на Малой мастерской улице, неподалеку от Мариинской оперы. Почему именно там нужно было строить синагогу, я не знаю. Может быть, это был квартал, где жили одни евреи или большинство евреев? Однако такого квартала в Петербурге вообще не было. Евреи жили разбросанно по всему городу и не группировались в центре. Синагога же находилась в таком месте, что пешком добраться до нее было непросто, а ехать на извозчике, если речь шла о субботе или религиозном празднике, нельзя. Что же тогда делать? Всё-таки ехали, но останавливали повозку или карету за квартал от синагоги и приходили к молитве Кол-нидрей пешим ходом. Раз идут просить у Бога прощения, то пусть уж простит разом и сегодняшнюю поездку. Это проходило: никто от этого не умер…

Синагога была не гигантской, но и не маленькой, модерновой архитектуры, и большого впечатления не производила: куполообразная крыша, массивная, широко распахнутая входная дверь, которая, однако, была открыта далеко не для всех — синагогальный служка стоял на часах и внимательно наблюдал за теми, кто проникал вовнутрь. Талес соскальзывал с его плеч, как это бывает обычно у всех синагогальных служек. Он остановил меня и сказал на русском языке:
— Синагога переполнена. Есть еще места, но для… христиан.

Христиане приходили в синагогу, в основном, для того, чтобы послушать великолепный голос кантора Квартина. Сегодня, в Судный день, в синагогу, наверное, явятся знатные христиане. Но я, молодой, нетерпеливый, горячий студент, который только что, стараясь не попадаться никому на глаза, приехал на трамвае, не желал брать в расчет соображения служки. И с мрачным видом заявил:
— Места только для христиан? Значит, чтобы попасть в Судный день в синагогу, мне надо креститься?
Служка настолько растерялся от неожиданности, что механически сделал шаг назад, и я вошел.

Я занял место в углу — разве для бедного студента найдется сидячее место, которое стоит денег? — где стоял вместе с другими студентами-евреями, одетыми в разные институтские униформы. Нам отведены места, которые в белостокской синагоге занимали обычно евреи-солдаты, да и не только в Белостоке, — мы скромно теснимся в углу, прислушиваясь к словам и мелодии еврейской молитвы. Здесь тоже имеются солдаты — этот факт меня глубоко трогает. Сердце замирает, когда я гляжу на этих еврейских парней, Бог знает как занесенных в Петербург. Наши униформы придают синагоге пестрые цвета, но строгий служка у дверей этого не понимает — для него важней гости-христиане. Впрочем, это дело вкуса.

Там, в синагоге, я встретил знакомого студента университета по фамилии Бабков. Я знал, что он друг молодого человека из Одессы по фамилии Жаботинский. Рассказывали, что Жаботинский, человек выдающихся способней, пишет блестящие статьи, которые публикует в одесской прессе под псевдонимом Альталена. Низкорослый, с нервозными движениями, Бабков знал всё и шептал мне на ухо:
— Вы видите там человека с седой бородкой и в мундире военного врача? Посмотрите, как он молится!
— Он молится? Я думал, что он христианин, и просто так пришел в синагогу.
— Нет, он еврей.
— Военный врач — еврей?!
— Это один из немногих, которые остались еще со времен Александра II. Он каждый год приходит в синагогу молиться. Это его место.
— А там, позади него, — генерал, настоящий генерал, с медалями, знаками отличия, — что он здесь делает?
— Это генерал-еврей, крещеный, естественно. Его крестили насильственно, когда он был ребенком. Он из кантонистов.
— Но он же сейчас православный?
— Конечно. Но вы же сами видите, как он придерживается православия. Каждый Судный день он приходит сюда, надевает поверх мундира талес и стоит в течение всего вечера и потом весь завтрашний день.
— Ну, а если полиция узнает про это…
— Сами видите, что его это не пугает. А может, — кто знает? — может, он хочет, чтобы его поймали и он стал мучеником за веру? Кто может это знать? О, фотограф Шапиро тоже здесь.
— Почему бы ему здесь не быть?
— Потому что он давно уже не еврей.
— Шапиро? Поэт, который пишет свои стихи на древнееврейском языке, не еврей?!
— Нет, не еврей.
— Разве он не фотограф императорского двора?
— Ну, да, у него имеется разрешение фотографировать царя и великих князей. Другим это не полагается.
— Наверное, ради этого он крестился.
— Да, ради этого, — подтвердил Бабков. — Он был вынужден это сделать.
— Тише, не разговаривать! — услышал я рядом с собой раздраженный голос служки (он сказал это на русском языке), подошедшего к нам после того? как провел в синагогу двух почетных гостей, как было видно, христиан.

Когда служка в талесе, который всё время c него спадал, наконец, отошел, маленький Бабков продолжал шептать мне на ухо:
— Присмотритесь к тем двум, которых служка только что провел в синагогу.
— Высокие, с бритыми лицами?
— Да, да.
Я посмотрел в их сторону: пришедшие имели привлекательные лица, были хорошо одеты и держались с большим достоинством. В особенности один из них, лицо которого выражало самодовольство и благодушие. В глаза бросалось внешнее сходство этих людей: они выглядели не просто как братья, но как братья-близнецы. Кроме того, в них было что-то напоминающее чье-то знакомое и известное мне лицо, хотя в тот момент я не мог вспомнить, чье именно.
— Ну, разумеется, они должны быть вам знакомы, — пояснил Бабков, — ведь один из них известный певец Мариинской оперы Иоаким Тартаков .
— А второй — его брат?
— Шш… тихо, — остановил он меня. Второй – Яков Рубинштейн, сын всемирно известного Антона Рубинштейна.

Теперь я вспомнил, на кого были похожи эти двое: ну, да, конечно, на Рубинштейна. Кто не знал его характерного лица, длинных волос и строгих глаз? Его портреты были распространены в фотографиях и скульптурных изображениях по всей России.
— Я не знал, что у Рубинштейна есть сын, — признался я. — Он тоже музыкант? Кто он?
— Никто. Обыкновенный человек, и при этом, как говорят, еще и больной.
— Но как получилось, что он и Тартаков так похоже друг на друга?
Бабков приблизился ко мне вплотную и прошептал на ухо:
— Говорят, — я не знаю, правда это или нет, — что Тартаков — незаконный сын Рубинштейна, появившийся на свет в результате романтической встречи музыканта, произошедшей много лет назад в Одессе. Мать Тартакова тоже была еврейкой.

В это время зазвучал голос кантора Квартина: «Кол-нидрей…».
И в синагоге, величественной синагоге, где собрались евреи и христиане, бывшие наполовину евреями, и евреи, являвшиеся христианами, наступила полная тишина. «Кол-нидрей…», — звучало под сводами, так же, как и в прошлом году, как десять и пятьдесят лет назад, как когда-то в Испании — сквозь огонь, металл и кровь: «Кол-нидрей…». Это был Судный день: христиане и полухристиане бежали в синагогу, «напуганные» великим праздником, который обладал мистической силой.

Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 11 comments