Current reading: история одного зверинца
В 1937 году на экраны вышел короткометражный фильм "Веселые путешественники", в котором прозвучала песня, известнаяц всем нам с детства:
Тра-та-та! Тра-та-та!
Мы везём с собой кота,
Чижика, собаку,
Петьку-забияку,
Обезьяну, попугая —
Вот компания какая!
Уже не помню, в каком возрасте аз, многогрешный, впервые услышал эту песню, но точно знаю, что все эти годы никаких мыслей и вопросов этот текст не вызывал. Пока в эти выходные мне не попала в руки ЖЗЛ-ка Шубинского о Ходасевиче. А в ней - отрывок из воспоминаний второй жены поэта Анны Гренцион (Чулковой) о первой жене поэта Марине Рындиной:
Марина была блондинка, высокого роста, красивая и большая причудница. Одна из ее причуд была манера одеваться только в платья белого или черного цвета. Она обожала животных и была хорошей наездницей. Владя рассказывал, что однажды, когда они ехали на рождественские каникулы в имение Марины, расположенное близ станции Бологое, она взяла с собой в купе следующих животных: собаку, кошку, обезьяну, ужа и попугая. Уж вообще был ручной, и Марина часто надевала его на шею вместо ожерелья. Однажды она взяла его в театр и, сидя в ложе, не заметила, как он переполз в соседнюю ложу и, конечно, наделал переполох, тем более что его приняли за змею. Владе из-за этого пришлось пережить неприятный момент.
Как мы видим, в михалковском тексте оказались почти все животные из этого списка. Или даже все животные - если предположить, что в первоначальном, не сохранившемся варианте песни фигурировал не "чижик", а УЖИК.
В отличие от эмигранта Ходасевича, Анна Чулкова осталась в СССР; ее сын стал известным советским актером. Так что "меня опять терзает смутное сомнение"(тм): какова вероятность, что Михалков мог услышать эту байку в какой-нибудь литературной или окололитературной тусовке - и затем сознательно или бессознательно использовать ее при написании песни?
P. S. В означенной ЖЗЛ-ке был еще один момент, немедленно вызвавший ассоциации:
В письмах Ходасевич часто ласково называет жену «мышью» (сам же он фигурирует в качестве «медведя»). Эта трогательная игра на годы стала частью семейного ритуала, который, впрочем, в данном случае был неотделим от «серьезного» творчества поэта.
Но тут совпадение очевидно случайное. Подозревать бельгийскую писательницу в том, что она знает о существовании поэта Ходасевича, ниже о его интимной переписке, полагаю, нет никаких оснований.
P. P. S. Аналогичный же случай со змеей был и в нашем уезде. Правда, не в театре, в МГПИ им. Ленина, на занятиях по немецкому языку. Куда студент Воскобойников, один из нескольких факультетских змееловом, явился с удавом, спрятав его под свитером. Откуда означенный удав в какой-то момент вылез через рукав, прямо на старосту Наталью, девицу тихую и провинциальную.
О том, что за этим последовало, догадаться, думаю, не трудно.