о.Арониус (o_aronius) wrote,
о.Арониус
o_aronius

Category:
  • Music:

С рабочего стола: о йешиботниках-книгочеях, языках и прочем

Небольшой, но очень атмосферный отрывок из воспоминаний израильского писателя Иосифа-Дова Берковича (1885-1967), зятя Шолом-Алейхема и лауреата всяческих литературных израильских премий.
Йешива и йешиботники, перевуе местечковые просветители и палестинофилы, отношение к еврейским языкам, и т.д.

Я был подростком, достигшим возраста религиозного совершеннолетия. Я учился в своем родном городе в «малой йешиве» , трудясь, не жалея сил, над изучением Гемары с Тосафот и комментариями рабби Шмуэля-Элиэзера Эйдельс (Магарша). Это, однако, не утоляло моей духовной жажды, и мною овладел дух светской литературы, к которой я припал, словно к источнику живительной воды. Я жадно проглатывал книгу за книгой, читая поначалу все, что находил в темном подвале какого-то убогого книготорговца . Затем я перешел к запасами более солидного книготорговца, и, наконец, отыскал дорогу в еврейскую библиотеку, популярную среди городских просвещенцев.

Хотя хозяином библиотеки был меламед, работавший с маленькими детьми , это был замечательный человек – низкорослый еврей с длинной, всегда расчесанной бородой, носивший темные очки, блестевшие из-под густых бровей. Это был богобоязненный еврей, и одновременно просвещенец и палестинофил. Ежедневно он преподавал Тору в классе, полном маленьких детей. С ними он обращался ласково, однако поддерживал строгую дисциплину. Субботним вечерами он пел с ними гафтару на приятный мотив, берущий за душу. Своих сыновей он послал в дальние края, учиться в нееврейской сельскохозяйственной школе, чтобы, уехав в Палестину, они стали бы земледельцами в еврейских колониях. В его идеально чистой спальне, отделенной от хедера темными сенями, стоял большой шкаф, набитый книгами на иврите. В моих глазах эта комната была таинственной сокровищницей, местом, где хранятся величайшие в мире сокровища. А сам хозяин, маленький длиннобородый еврей со связкой ключей под капотой (идеально чистой, без единого пятнышка!), казался мне хранителем этих волшебных сокровищ, осторожным и строгим, который ежедневно приводил меня приводил меня в свою комнату, чтобы дать насладиться каплей сокровенного света.

Книги я читал в йешиве – разумеется, украдкой. Сверху, на конторке, лежал раскрытый том Гемары, а внизу, в темном ящике конторке, была открыта другая книга – «Блуждающий по путям жизни» Переца Смоленскина или «Религия и жизнь» Браудеса. Снизу вверх пробивались и что-то нашептывали маленькие угрожающие язычки пламени, которым со временем предстояло превратиться в гигантских костер, поглотивший и сжегший все. Видел бы это глава йешивы! Однако он ничего не замечал и ничего не видел. Я считался одним из самых лучших, самых надежных учеников – как можно было заподозрить меня в такой контрабанде? Только товарищи знали правду, однако ни один из них не выдал мою тайну, поскольку и сами были не без греха – играли в карты! Правда, это были не настоящие карты, а записочки, которые называли ламед-алеф – «тридцать одно» , однако играли они серьезно – на деньги.

В йешиве я читал мало. Подобно голодному человеку, который не в силах терпеть, я лишь пробовал маленькие кусочки сокровенного знание. Основную «трапезу» я откладывал до вечера, когда возвращался домой. Я не ложился спать, не дочитав взятую в библиотеке книгу. Мама узнала об этом, поскольку у нас стало уходить гораздо больше керосина. Однако ее это не волновала – она была уверена, что ее прилежный сын учит по вечерам Тору, и до глубокой ночи засиживается за святыми книгами.

Одному только старому библиотекарю это перестало нравится. Сначала он хвалил меня за мое усердие. Однако затем он заметил, что за двадцать копеек в месяц я глотаю до тридцати книг. Во время летних каникул и в праздники Песах и Суккот, когда йешива была закрыта и ученики сидели дома, я менял по две книги в день.

- Ты что, решил меня разорить? – спрашивал библиотекарь, делая вид, что сердится, глядя на меня сквозь свои темные очки и разглаживая свою густую бороду, в которой переплелись черные и седые пряди. Я не мог понять, что он имеет в виду: подшучивает надо мной, или действительно сердится и переживает, что связался со мной.

Моя усидчивость стала причиной еще одной неприятности: непрочитанных книг с каждым днем становилось все меньше и меньше. Соответственно, нарастало беспокойство – что я буду делать, когда прочту их все до единой? Что еще я смогу найти в этой жизни? Будущая жизнь казалась мне пустой, скучной и одинокой.

И вот это произошло. Небольшие рассказы и романы я к тому времени прочел уже все. Я так же прочел все журналы, как новые, так и старые; все книги по еврейской и всемирной истории, природоведению и географии. Когда все ресурсы были исчерпаны, мой духовный наставник извлек из тайника, устроенного им на чердаке, огромные тяжелые тома «Га-Мелица», которые я сложил в мешок и отволок к себе домой. (Нести их в открытую я побоялся, чтобы не привлекать любопытных взглядов прохожих). На книги Мапу, Смоленскина, Бройдеса и Брандштеттера я больше не рассчитывал, поскольку перечитал их по три-четыре раза. Что же теперь со мной будет? Откуда явится свет?

- Боюсь, сегодня ты уйдешь отсюда с пустыми руками, - сказал мне старик-библиотекарь, разглядывая сквозь очки полки своего книжного шкафа, и не находя там ничего, что могло бы меня утешить. Сердце мое упало. Я подумал, что мне настал конец. Мрачная бездна разверзлась предо мной. Я стоял в полном оцепенении, не в силах сдвинуться с места.

- Подожди немного, - неожиданно сказал мне старик, стоявший около шкафа, который тоже был расстроен и обеспокоен. Его взгляд сквозь темные очки внушил мне надежду.
- Может быть, ты хочешь почитать на жаргоне?

- На жаргоне? Я знал, что это красивое научное название идиш (немецко-еврейского), языка простых евреев, на котором читают только невежды и женщины. Чтобы юноша, изучающий Гемару, который уже вдохнул дух истинного просвещения, и наполнил сердце словами мудрости и надежды, сошел с вершины древнееврейского языка в низины этого убогого языка – да где это слыхано? Поэтому, несмотря на всю тяжесть моего положения, это предложение пришлось мне не по вкусу. Однако поскольку мой наставник на ниве просвещения назвал этот язык почтенным именем «жаргон», я решил, что, возможно, в нем тоже есть что-то хорошее и достойного такого парня, как я.


Вместе со стариком мы вышли из сокровищницы иврита в темные сени, где в углу оказался шкаф, набитый книгами на жаргоне. Для начала я взял один из романов Шомера - первый, попавшийся мне под руку.

Я чувствовал, что для меня это страшное падение. Тем не менее, из-за терзавшего меня книжного голода я набросился на романы Шомера, и глотал их один за другим. Правда, в йешиву я их не приносил – мне было стыдно перед моими товарищами. Несмотря на то, что все они увлеченно играли в тридцать одно, были среди них и те, кто в четверг, когда в йешиве устраивали экзамен, демонстрировали блестящее понимание хитроумных рассуждений Магарша или «Пней Йегошуа». По сравнению с величием «Пней Йегошуа» мои «женские молитвы» казались мне жалкими и презренными. Поэтому романы Шамгара я читал в тайне от всех, субботними ночами, когда я был дома. Однако и дома мне не было покоя. Там быстро узнали, что книги, которые я читаю по ночам, не имеют ничего общего со святыми книгами, но что-то вроде рассказов о чудесах на идиш, которыми по субботам развлекаются служанки. И на такую ерунду я смею тратить керосин? Студент йешивы, на которого родители возлагали такие надежды, позволяет себе подобные глупости? Какой в этом смысл?

Мне самому тоже не слишком нравились романы Шомера. Хотя я читал их один за другим, бесчисленное число раз, после прочтения у меня оставалось чувство, словно я наелся какой-то дряни, просто чтобы набить желудок. После такого грубого насыщения я впадал в глубокую тоску и ощущал упадок духа. Все эти красочные истории о нехороших, грешных, бессердечных евреях, настоящих сынов Белиала, неизменно преследующих обладателей чистых душ, святых и безгрешных, подобных ангелам служения, не трогали меня за душу и не возбуждали мое воображение. Их голоса и насмешки как будто звучали из пустоты, казались беспочвенными и бесцельными, и не вызывали никаких отзвуков в моей душе, страдающей от одиночества и интересующейся тем, как устроен этот мир. вызывали никаких отзвуков в моей душе, страдающей от одиночества и интересующейся тем, как устроен этот мир. Как далеки были эти персонажи, порожденные грубой фантазией, от чистой и возвышенной духовной атмосферы произведений Смоленскина и Бройдеса, от пафоса их огненных пламенных речей, которые в моих глазах делали их равными пророкам и оракулам, участниками священной войны и избавителями народа Израиля.

Тем не менее, раз за разом я погружался в этот густой туман и наполнял голову вредными испарениями. Я боялся покинуть этот воображаемый мир, за воротами которого меня поджидала невыносимая скука да сухой, черствый хлеб Гемары. Поэтому я читал роман за романом. От рассказов Шомера я перешел к романам из американской жизни. Наконец, накануне Песаха мне попались «Людоеды» - роман в двадцати четырех томах, которые я менял дважды в день, как обычно во время каникул, тем самым в очередной раз вызвав гнев старого библиотекаря.

- Ты понимаешь, что тебе говорят? – спросил он меня как-то вечером, когда я второй раз пришел за новой книгой, - Мне очень не по душе, что молодой человек вроде тебя тратит время на подобную ерунду. Какой прок тебе от этих «Людоедов»? Ты просто навсегда испортишь себе желудок, вот и все.

- Но что же мне читать, – чуть не плача, спросил «молодой человек», чувствуя себя павшим на сорок девятую ступень нечистоты , - если у тебя нет для меня книжек получше?

- Знаешь что, - сказал мне старик, - Если ты никому не расскажешь, я постараюсь достать для тебя одну вещь, которая, уверен, тебе понравится.

Он снова привел меня в свою тихую таинственную сокровищницу, эту святая святых, где я не был уже очень много времени. Вытащив из-под капоты связку ключей, он склонился, едва не касаясь длинной бородой пола, к самой нижней полке своего шкафа с книгами на иврите – и передо мной предстал ряд прекрасных книг в хороших твердых переплетах.

- Книги, которые ты здесь видишь, - сказал мне старик, взглянув на меня сквозь темные очки – мое самое потаенное сокровище. Я не давал их никогда и никому. Я храню их здесь, в качестве наследства, которое останется моему сыну после моей смерти. Однако для тебя я сделаю исключение, согласно принципу «не допускай страданий живых существ» - я ведь вижу, что твоя душа страдает. Храни их, как зеницу ока, чтобы на них не было ни пылинки! Эти тома – ты их видишь? – переплетенные тома журнала «Га-Шахар» Переца Смоленскина. Сейчас их не найти, никто не продаст их даже за тысячу карбованцев, разве что будет умирать с голоду. И хотя это очень дорогая книга, я, так и быть, там ее сегодня на почитать, но при одном условии. Слышишь? Не глотай ее в один присест, это тебе не «Людоеды»! Пей ее маленькими глоточками, постарайся прочувствовать каждый глоток, поскольку это драгоценнейшая вещь. Правда, это тоже жаргон, но жаргон совсем другого сорта! Здесь ты найдешь все, даже птичье молоко. Пообещай же мне, что не забудешь милости, которую я оказал тебе сегодня.

Затаив дыхание, я открыл книгу, которую добрый старик вручил мне с таким восторженным предисловием. Это оказался второй номер альманаха «Еврейская народная библиотека», который издавал Шолом-Алейхем
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 15 comments